Darhark Либертин (2) 58 сообщений  |
Прокопия, подойдя, шепнула мне на ухо: "нужна, Аргир". Я повернулся к ней лицом. "Более других все желают Комнина", - продолжила она, - "но это ненадолго". "Ненадолго?", - спросил я. Советница кивнула: "к сожалению для него, как раз сейчас один из султанских полков осаждает Ангору. Не пройдет и нескольких месяцев, как город падет". Я понял. Если Алексей Комнин потеряет Ангору - и народ, и армия от него отвернутся, а в наше время именно они решают, кому быть императором. И тогда императором сделают меня - когда умрет Михаил, вернее, когда его убьют. У меня даже не будет возможности сказать: "не желаю править вами", - все только решат, будто это от скромности, а, ежели я стану упорствовать, разорвут меня на куски, покуда будут насильно тащить к престолу. Прокопия, угадав ход моих мыслей, произнесла: "не будь упрямцем, дук. Ты можешь скрыться в Италии, в Испании, или в Англии, растеряв всю власть, которой уже наделен - и тогда императором станет кто-то другой. Кто? Матвей Фока? Не успеет, стар и болен кишечником. Роман Палеолог - идиот, целыми днями отбивающий поклоны в церквах, прости, Господи, и не научившийся даже держаться в седле - то-то будет сельджукам потеха, когда он сядет на трон - ему править? Андрей Балик - эгоистичный, самовлюбленный вояка - да еще и славянин? Или трусливый Петрислав Врана, напросившийся в вассалы империи, с которой он, бряцая оружием, до этого надеялся воевать, как только хорватский король пригрозил ему поркой?". Я же разозлился, понимая, что она права, и закричал: "или, может быть, Никифор Аргир, за которого всё, даже - быть ему императором или нет - решают женщины?!" - и тут же раскаялся, ибо знал, что Прокопия желает мне лишь добра, и что все ее помыслы направлены на укрепление нашего разрушенного государства. Она же отвечала так: "Никифор Аргир, который, покуда прочие дрожали, подобно курам при виде хорька, от страха при мысли о турках, вернул империи Александретту, отбив ее у сильного турецкого бея!", - голос ее был спокоен, как обычно, но в глазах советницы я видел ярость и какую-то всесокрушающую решимость. Я напомнил ей, что при этом два раза сражался и два раза был побежден, но она только удивилась - все считают, будто то было не два, а три раза. "Да это и неважно", - она взмахнула ресницами, - "важно, что ты выиграл кампанию, и при этом сохранил большую часть войска". Я стоял, не зная, что сказать, понимающий, что женщина во всем права, и страшащийся этой правоты не хуже тех кур, с которыми она сравнила всю высшую византийскую знать. Она же подняла со стола кубок, и, подняв его, произнесла: "за здоровье императора", - и, испив из него, по мужски опустилась на колено. Старик-еврей, до того беспокойно за нами наблюдавший, решив, что худа от того не будет, последовал ее примеру, и жестом приказал служанке сделать то же самое. Так я стоял над ними, и язык мой онемел, и в душе творилось одно смятение, и я чувствовал, что смотрю на мир иначе - и что мир смотрит иначе на меня. Вчера я был стар - сегодня стал мудр; был ленив - стал степенен, был нагл - теперь смел, был толстоват - теперь же у меня был добрый нрав, коим Бог наделяет всех полных людей, несмотря на то, сколько было в истории толстяков - тиранов и кровожадных убийц. И тут мне пришло в голову - каково, интересно, императорам живется с одними только добродетелями? Я рассмеялся, и все трое недоуменно переглянулись. Опустившись к Прокопии, я взял ее за плечи и поднял с колен. "Хорошо", - сказал я, - "раз у меня нет иного выбора - я, так и быть, стану императором, ежели будет на то Господня воля". ________ 21 марта. Надо бы как-то обьявить, что было всего два, а не три, как все считают, поражения. ________ 14 августа. Здесь, в далекой Александретте, которая теперь, после падения Антиохии, находится на самой границе с владениями турецких беев, происходящее в центре империи кажется далеким и будто не имеющим к нам отношения. Новости приходят редко и с большим опозданием - иной раз в два-три месяца. Город кажется пустующим - люди здесь, вероятно, из-за жары, нечасто появляются на улицах, предпочитая палящему зною прохладу крытых внутренних двориков. Единственное оживленное место в городе - это рынок, где как будто торговля идет даже бойче, чем в Афинах - или, может быть, мне, давно не бывавшему дома, так только кажется. Между тем, за городскими стенами крестьяне начинают потихоньку восстанавливать разоренные бесконечной войной земли - почему-то они поверили, будто она больше к ним не придет. Хотелось бы и мне поверить в это, но то ведает один лишь Бог. Так или иначе, похвальное трудолюбие здешних крестьян встречает в моем лице всяческую поддержку и одобрение. ________ 15 октября стало известно, что султан, пообещав Алексею Комнину прекратить против него войну, получил от того Ангору и Пафлагонию. Едва я о том услышал, охватил меня страшный гнев - но скоро я понял, что, не отдай Комнин эти богатейшие в империи города, султан после захватил бы и их, и Гераклею, так что Алексей поступил мудро, сохранив для империи хотя бы эту провинцию. Прокопия же была права - Комнин потерял любовь греков, и теперь, если Михаил умрет, они провозгласят меня императором. ________ 30 октября. Сообщают, будто во Фракии вспыхнуло восстание против императора - крестьяне под предводительством местной знати захватили город в надежде завоевать независимость. Несчастные глупцы! Султан со своей армией находится от них всего лишь в нескольких днях пути, а они своими руками лишают себя уже всякой защиты. Теперь их ждет либо гнев императора, либо жестокость турков. -ГОД 1076- 17 января. Сегодняшним утром я принимал во дворце Евлогию Оловол, супругу кипрского дука Исаака, посланную ко мне мужем уверить меня в его благожелательности. Мы разговаривали; и вот неожиданно отворилась дверь - то был Адриан Апокавк. Лицо у него было смертельно бледным - я встал и спросил у него: "что произошло?". Он же пал на колени, и, залившись слезами, воскликнул: "пал град Константинов!". Мы встали со своих мест, враз онемевшие, сраженные и униженные. Евлогия, перекрестившись, зарыдала. ________ 18 января. На площади собралась огромная толпа народу, и епископ Адриан призвал горожан ко всеобщему покаянию. Многие, лишь сегодня услышав ужасную весть, не могли сдержать своих слез. Закрыты были все лавки, никто не работал, всеобщее смятение и смертельная печаль охватили Александретту. В тот день был устроен молебен - на площади, ибо в храме не было места для всех молящихся. Речь Апокавка была долгой, и, говоря, он часто останавливался, так что нам казалось, что сейчас он зарыдает, но епископ всегда сдерживал себя, не желая показывать людям своего глубокого отчаяния, чтобы примером своим не ввести их во грех. Многие громко повторяли слова епископа, дабы те из горожан, что, стоя слишком далеко, не могли услышать его самого, услышали их из других уст - ибо всеобщим было горе, и в тот день сплотились, забыв распри, все сословия и весь народ. ________ 24 января я выходил в город, и услышал разговор двух горожан, которые, видя, что я далеко, думали, будто, находясь в окружении слуг и охраны, их не слышу. Разговор же был таков: один горожанин сказал, что в Константинополе остался один из его давних недругов, и, когда он о том вспоминает, это приносит ему облегчение. Другой же выразил надежду, что теперь, когда султан взял столицу, война уж скоро закончится. Услышав это и разгневавшись, я приказал схватить их. Вечером же на площади при большом скоплении народа я заставил их повторить те слова и обратился к горожанам с такой речью: "итак, вы слышали, что говорят эти люди. Скажите мне, как следует поступить с ними? Сами вы недавно были в рабстве у магометян. Скажите мне, достойно ли, какова бы ни была причина, радоваться, что множество твоих соотечественников пленены язычниками? И ведь если и может быть такая причина, то здесь ее нет: ибо один рад, что в плену теперь его враг, другой же - что вскоре будет закончена война, но не победой, а полным нашим поражением! Скажите, не следует ли признать жесточайшим из злодеев того, кто из-за одного человека готов предать врагу целый город и всю империю? И не следует ли считать предателем того, кто благо отечества видит не в победе, а в поражении? Как следует мне поступить со злодеем и с предателем? Знайте, что, как вы скажете, так будет и впредь". Народ же потребовал казнить обоих, но, рассудив, что один из них виновен более, первого должно было предать огню, другого же повесить. Так оно и было исполнено - и был в сей же день издан указ, что за самые жестокие злодеяния следует карать огнем, а за предательство - виселицей. 26 января. По городу ходят слухи, будто турецкое войско, что сейчас осаждает Адану, после двинется на Александретту. Преувеличивая от страха численность вражьего воинства, горожане твердят, что в нем не менее десяти тысяч человек. Мне же известно, что это число больше того, что есть на самом деле, по меньшей мере в пять раз. 15 февраля высадился в Александретте большой византийский полк, направлявшийся в Адану, чтобы сразиться с магометянами и заставить их покинуть провинцию. В старом предводителе, именем Георгий, угадывался человек смелый и закаленный в боях, однако, услышав о численности вражьего войска, которого он не знал точно, он помрачнел. В его полку насчитывалась лишь тысяча человек, притом большей частью то были новобранцы, другая же часть была измотана сверх всякой меры. И принял я решение отправиться вместе с ним во главе димитриадского полка, который не был еще распущен, ибо только так была надежда спасти Адану. В тот же день полк был о том извещен, и в тот же день, с благословения епископа Адриана, мы вышли из города. 2 марта. Прошло две недели с того дня, как мы покинули Александретту. В этот день же узрели мы магометян и уже начали строить полки, когда от вражеского войска отделилось несколько конных, направлявшихся в нашу сторону. Тогда я с Акрополитом, Георгием, и десятком конников вышли им навстречу. Когда же турки приблизились, увидели мы, что они смеются и весело переговариваются на своем языке, показывая в нашу сторону. И вот один из них начал говорить, а другой переводил его слова, и вот что было сказано: "вы, греки, как всегда, приходите к окончанию пирушки, когда все вино уже выпито и все гости собрались по домам", - тут говорившый ехидно заухмылялся своим спутникам, вызвав среди последних приступ громкого смеха, - "у нас на родине есть обычай: если кто проиграет в кости, он должен три дня поить победителя лучшим вином, что у него есть. У вас, греков, нет ничего, кроме кислой отравы, которую вы еще и разводите водой, но моих людей мучает жажда, так что сойдет и ваше пойло". Тут Георгий, которого, похоже, особо задело оскорбление, нанесенное греческому вину, уже положил руку на эфес своего меча, но я жестом остановил его. "О чем ты говоришь?", - спросил я предводителя магометян, - "почему твое войско идет, как стадо овец без пастыря, или ты вы не собираетесь биться?". Тот широко заулыбался, осмотрел наше войско, и что-то произнес, переводчик же сказал: "можем и побиться, да только зачем? Ты ли Нихифор Архир, что украл у нас Александретту? Так радуйся, Архир - покуда твой город никто не тронет, ибо твой султан просил мира у моего, и мой султан дал мир твоему. А мой султан обычно держит свое слово", - тут он притворно замялся, - "правда, иногда он позволяет себе его нарушить, чтобы развеять скуку. До встречи, Архир". С этими словами магометяне развернули своих коней и умчались прочь, оставив нас в полном недоумении. Два дня не двинулись мы с места, не решаясь ни вернуться в Александретту, ни пойти вперед, покуда посланные люди не принесут точных известий об окончании войны - ибо мы сомневались, не обманул ли нас язычник, страшась битвы и желая безопасно отступить? Но вот посланцы вернулись. Как оказалось, между империей и сельджуками действительно заключен мир на самых унизительных условиях. Согласно условиям мира, империя теряла Карин, Колонию, Телуш, Ликанд, Ликию, Лаодикею, Адану, Фракию - и сам Константинополь. Кроме того, Михаил обязался в будущем "не вспоминать, что прежде Трапезунд, Синоп и Кизик принадлежали ему". Помимо всего этого, за время войны мы потеряли почти всю Малую Азию - в договоре ничего не говорилось о провинциях, которые были уже заняты сельджукскими наместниками. В итоге у империи остались здесь лишь провинции Авидос, Дорилей, Селевкия, Тарс, Тиана, Никомедия, Гераклея, Мелитена, Эдесса, и Александретта. Притом между Милитеной и Эдессой и другими провинциями уже не существовало прямых связей - теперь эти две провинции образовали словно бы остров в море сельджукских владений, и единственной христианской землей, с которой они соседствовали, была теперь Грузия. Горек был путь в Александретту, и всю дорогу не желал я ни с кем вести никаких разговоров, одолеваемый тяжкими и мрачными мыслями ________ 16 марта мы вернулись в Александретту. Город был погружен в траурное молчание, но лишь благодаря указу Прокопии. Все же в горожанах чувствовалось облегчение из-за окончания войны. ________ 28 марта. В город начали прибывать иностранные купцы, в том числе и турки. Вообще же было видно, что дела пошли на лад. Меж тем я имел разговор с Акрополитом, и тот спросил, долго ли нам еще оставаться в городе, и не пора ли, раз война завершилась, вернуться домой? Я согласился, ведь и моя душа жаждала того не меньше. В сей же день полкам было обьявлено, чтобы все завершали свои дела в Александретте. Отбытие должно состояться через неделю, 4 апреля. Услышав, что вскоре они отправяться домой, солдаты возликовали, и кричали и веселились так, что слышно было по всему городу. Многие же прощались с местными девицами и заведенными в городе друзьями, пили и радовались всю ночь напролет. ________ 4 апреля полки были построены в порту. Я попрощался с горожанами, к которым успел уже привязаться. Дабы в городе не началось безначалие и беспорядки, был учрежден для управления им совет из десяти лучших людей, которые поклялись в верности империи и Афинам. Отплытие оказалось необычайно дорогим - многие солдаты успели завести в городе невест, а то и детей, и потому потребовалось даже больше кораблей, нежели когда мы покидали Афины. Погружались весь день - никакого порядка в полках уже не было, да и не могло быть - слишком много было женщин и детей, так что, если кто, не зная, посмотрел бы со стороны, то едва ли подумал бы, что видит войско, а не простых путешественников, в большом числе покидающих город. И все же мы, наконец, отчалили из порта, провожаемые прощальными возгласами горожан, благодарных за спасение их из магометянского плена. Стоя на палубе, я смотрел в даль, на запад, где ждали меня родные Афины, и на душе моей была радость, и все печали были забыты. Я возвращался домой.[Исправлено: Darhark, 29.02.2008 06:35] |
