| Gen Кладец ) руководитель, режиссёр Тюмень Принц (13) 6481 сообщение  |
Великое княжество Литовское, Русское и Жематийское зарождалось под тенью раскинувшейся липы близ города Полоцка. Майское солнце 1067 года играло в пруде, а блики, отражавшиеся от колыхавшейся водной глади, заставляли щуриться князя половецкого Всеслава Брячиславовича. Дружинники, раскидав щиты и оружие, поснимав шлемы, глядели на своего владыку, с упоением слушая его байки о несметных сокровищах Новгорода, красоте Киева, славянах-язычниках полабских, тонущих в бесконечных войнах с немцами в Браниборе, о Польше католической и Византии, матери религии истинной, православной. Ничего необычного, все как всегда, готовясь к очередному походу, князь вооружал дружину не только мечами острыми, но и мыслями правильными. О единстве славян русских, или того больше, всех славян, и северных, и южных, и западных, и восточных – ни слова. К чему? Откуда в голове князя, хоть и светлого, но по сути удельного, могут столь великие идеи родиться? Где развлечься, да как дружину развлечь, вот и все чем болел князь. До блага же всего народа, одним языком говорящего, но по-разному в бога верующего Всеславу дела не было, не проснулось еще среди князей русских чувств национальных, что бы по языку своих от чужих отличать. Слово за слово, дружина план наметила, куда пойти, с кого портки снять, да в рабство загнать. На юг Киев, на востоке Владимир с Новгородом, на западе Польша, одна дорога - на север, там пруссы, литовцы, латы, эсты да угры. Народы по духу близкие, но в делах разобщенные, от того в данники превратить их, дело быстрое. Литовцы, ближайшие соседи половецкого князя, единого бога не знавшие, оказались самой удобной целью первого похода. Всеслав, поставив лесопилку, начал подготовку к походу. К весне 1068-ого года, пара десятков суденышек были построены и спущены на воды Западной Двины. Дружина загрузилась в ладьи и в бодром расположении духа отправилась вниз по течению бить литовцев. Месяц дружинники наводили ужас на местные деревушки вдоль реки, останавливаясь, где удобно и грабя, кто поближе, пока, наконец, не добрались до аукшайтов. Разбив на скоро собранные войска литовцев, дружина, во главе со своим князем двинулась в глубь лесов и болот жематийцев. Дошли до Жмуди, и зима не дала идти дальше, к пруссам. Повернув обратно, Всеслав, поддавшись требованиям дружины, пошел через полесье, захватил Судовию и, с богатой добычей, зимой 1070-ого года вернулся в Полоцк. Добыча дружины была разделена по справедливости, да так, что Всеслав еще и в догах после похода остался. - Это как же? – сокрушался князь, - я, значит, их в походы веду, светлой княжеской головой своей рискую, а они меня до трусов раздевают? - Надо бы, отец, литовцев данью обложить, да кого-нибудь из нас к ним в управление поставить, что бы не хулиганили, - предложил Давид. - Это что бы они, язычники поганые, сыновей моих побили, пока те спят? – возмутился Всеслав. - Я вот у тебя, батя, совсем не удел, - поддержал Давида брат, - меня бы с частью дружины к аукшайтам посади, я их в нашу веру обращать буду, где словом, где мечом. - Мал ты еще Борис, - тебя и Глеба подле себя пока держать буду, а то натворите делов. Давида не пущу, покуда не женю, а то, знаю я вас, ни одну юбку не пропустите, потом разбирайся, кто чей наследник. - Чего ты?! Угомонись! - вспылила София, - у нас с тобой семь сыновей! Мало мне в молодости продыху не давал, так и теперь заставляешь со всеми возюкаться! Одним меньше, одним больше, ты и так всех по именам запомнить не можешь. - Цыть! Девка! Вас не болтать, а детей рожать брали, без твоего ведома дела делаем и это решим! – Всеслав стукнул кулаком по столу, София притихла. – Кто объявил о семейном совете? А? Не слышу? А почему не слышу? Да потому что его никто не объявлял, а пока мест я здесь князь, а вы, хоть и моего рода, да поперек не городите. Сыновья, бурча, разошлись. Всеслав же, опрокинув чарку кваса, разложил кольчугу и начал ее чинить, а как стемнело, по-мужски наказал Софью и та через девять месяцев, аккурат к декабрю, разродилась восьмым сыном. Софья бес продыху рыдала до весны 1071-ого, когда, наконец, Давида не женили на Афалии из Мордвы, женщине очень умной, но страшной, к тому же на два года старше мужа. Сразу после свадьбы, по обещанию Всеслава, Давида, с небольшим отрядом, отправили в Жмудь, порядок наводить, и дань собирать с литовцев. Дела у Давида пошли более чем хорошо. Менее чем за год он окрестил Жмудь и Аукшайты, а те, приняв Христа, нашли в этом успокоение, смирение и добродетель, не хулиганили, морды православным не били и дань исправно платили, признав над собой власть Полоцкого князя. Хоть и шла дань обозами в Полоцк, дела финансовые Всеслав уладить так и не смог, то детям на карман, то жене на шубу и всем надо! А потому, зимой, когда болота стали твердыми, собрал дружину в новый поход, к Ятвягам. Цель самая благородная – пограбить. Давид свои полки, укрепленные литовскими людьми, к Гродно повел, границы княжества прикрыть, Всеслав с сыновьями Борисом и Глебом через Скаловию к Галинам выдвинулся, а дома, за старшего, Романа оставил. Ятвяги народ не воинственный. Кое-где по возмущались, но потом отдали добро сами, а племенные вожди, убоявшись повторения набегов, согласились платить ежегодную дань, признав над собой власть полоцкого князя. В Галинах и Гродно Всеслав посадил Бориса, в Скаловии молодого Глеба, а сам домой поспешил. Роман, по малолетству, родное гнездо запустил, от того Всеслав от дел военных отошел и, матерясь на нерадивого сына, за хозяйственные дела принялся, тем паче, что и воевать то особо не кем было, дружину меж сыновьями поделил, а новую армию собирать не на что было. Был у Всеслава свой духовник, Прокопий. Человек не глупый, но уж больно гуманный. Бывало, поносил Всеслава за алчность, за то, что вместо креста меч несет, да за то, что славян, в язычестве заплутавших, бьет и грабит. Всеслав на доводы Прокопия свое вето накладывал, мол, я князь, и мне виднее, что да как, мол, когда время помирать подойдет, там и поговорим, а сейчас не лезь. Однако время шло, Всеслав старился. Вот уж гляди, скоро и меч над головой не подымет. Вот и решил Всеслав, делами благими, свои грехи прошлые замолить, тут и случай подвернулся, Прокопий вечерком в спальню князю наведался, то ли деньжат на церков поспрашать, то ли другие какие вопросы задать. - Ну и чего тебе надо, кровосос? – возмутился Всеслав. - Как же, светлый князь, надобно тебе молится чаще, да законы божьи со смиреньем соблюдать, - Прокопий встал со стула и поклонившись в угол, перекрестился. – Благими делами дорога в рай прокладывается. - Что же ты мне прикажешь сделать? Дружину мою в монастырь отправить? Прокопий уставился на Всеслава, потрепал бороду и сел. - Ты, чай, на войну на язычников ходишь не во имя Бога нашего, а за добром. Данью народ обкладываешь, бьешь по чем зря, а надобно слово Бога единого народам нести. - Эх, мастер ты Прокопий, языком трепать. Поди, крест серебряный на тебе наговорами да молитвами появился? Купола да колокол на церквушке твоей так же, с небес спустились? – Всеслав достал бумагу. – Вот смотри, по бумаге этой, крест серебряный из идолков отлит, на купала позолоту с посуды язычников брали. - Ну… это… - смутился Прокопий, - так это того… Видишь ли, кабы разумели славяне-язычники веру истинную, добровольно б все отдали, а так по принуждению, не ведая благости. – Духовник снова встал, походил по избе и, наконец, изрек: - Вишь ли, светлый князь, есть одно дело доброе, которое и тебя и твоих потомков прославит, а на небесах к Богу приблизит… - Это ж какое такое дело? – заинтересовался Всеслав. - Надо бы тебе всех славян крестить, да в лоно нашей церкви. - Вот ты и крести, ты ж у нас пастух. - Ну, это как же? – расстроился Прокопий, - им ведь вожди нужны! А если где кто сопротивляться будет, так тех, неведающих, можно и мечом… - А! Вот как ты заговорил! – засмеялся князь, - а грабить значит нельзя? Просто бить и крестить? - Ну, как же, в богатствах Диавол, если уж шибко богатые, можно их к богу, через бедность приблизить, - убедил сам себя в доброте грабежей Прокопий. На том и порешили. Всеслав, не столько сам осознавая, сколько для убеждения дружины, призвал сыновей да ратников добрых, дабы речь им произнесть. Говорил князь о Боге, добре и единстве народа. Мол, они нехристи, но свои, просто неразумеют Бога единого, от того и во грехе. Потому если бьешь их, значит благо для них делаешь, если грабишь – к Богу ближе, данниками делаешь, в лоно церкви правильной помещаешь. Речь была страстной, яркой, собравшиеся, открыв рты, внимали каждому слову Всеслава, да только ни черта не поняли. Разве только пару слов разумели: «грабить – хорошо». Только один Давид, как сын старший, призадумался. Не о Боге думы его были, а о создании единого русского государства. «Как же? Мы вот ведь, на одном языке говорим, одинаково землю пашем, дома одинаково строим, почему же не вместе врагам противостоим? Вон немцы на Западе, все одному королю поклоняются, шведы на севере вместе врагам противостоят! На Востоке – татары, все вместе воюют! А мы? Чай народ не маленький, а по разным углам…». Годы шли. Всеслав хозяйство половецкое в порядок приводил, да дружину собирал. Весной 1077 года призвал он к себе Давида, совет держать. - Ты Давид не смотри на меня так! Я ведь еще не помер. - Да что ты отец, как можно? Просто тяжко тебе в поход идти, может мне с братьями? - Даже и думать об этом не смей! Всеслав вытащил меч, высоко поднял его над головой, с минуту качался, напрягся, рванул вниз и… Меч со свистом опустился, разломав стол. - Вот видишь! Есть еще во мне сила! – не разгибаясь произнес светлый князь, - Ой! – Всеслав схватился за спину. - Что с тобой, отец? – с иронией спросил Давид. - Ты это… иди уже, все нормально, просто я тут кольцо обронил… Давид с улыбкой вышел вон и к дружинникам отправился, к походу на пруссов готовится. 30 апреля того же года, дружины Всеслава и Давида отправились на север. Погода мрачная была, слякотно, кое-где еще снег не сошел. Дружины песни пели, что бы согреется, да на привалах бои кулачные устраивали. Так, в марте, в синяках и сардинах, но злые, что аж мочи нет, вошли полки на не топтаную Самогитию. Страна жуткая, леса страшные, народ редкий и не приветливый. Давид со своими дружинами направо пошел, Всеслав, крестным знамением сына проводив, налево. К осени пруссы были полностью разбиты, а их мелкие деревеньки обложены данью. За боевые заслуги, Всеслав отдал Роману Самбию под управление, а Ростиславу Мемель. Однако последний убоявшись восстаний, выменял у отца Мемель на спокойный Минск. Давид же, видя такую благодарность со стороны отца к меньшим братьям и немилость в свою сторону, впал в депрессию. Всеслав, уже дома, в Полоцке, к старшему сыну гонцов посылал, за здравие справляться, а в ответ – тишина. - Ну, как же, светлый князь! – возмущался Прокопий. – Ты наследника своего обделил, а сейчас сокрушаешься! - Ну а что мне делать то? Всех много, а всего мало, - чуть не рыдал Всеслав. - Он же у тебя старшенький, а если в обиде на тебя войной пойдет? - Чтобы сын да на отца? Что ты городишь, Прокопий? – Всеслав аж покраснел от возмущения, - может ему титул какой ни какой подать? Пущай Светлым князем станет, Самогитии, например? Всяко не так обидно, да и над Ромкой старшим будет, приглядывать будет за делами его. - Чем же ты, светлый князь, думаешь то? Ты ж не король! Вот как ты ему титул дашь, так он тебе челом бить перестанет. Где это видано, что бы светлый князь, другому князю челом бил? - А ведь и верно… Хотя… - Всеслав задумался, - а почему ж я не король то? - Вот о чем я тебе и твердил, князь, как же ты королем то будешь, если не весь народ русский под твоим взором здравствует? - А по что мне народ русский? У меня вон – литовцы данники. Вот и буду я у них королем! Давай, шевели ногами, старик, собирай вече! Колокола вдарили набат, и весь народ полоцкий на площадь к церкви хлынул. Князь, во все праздничное наскоро одевшись, вышел к люду полоцкому. Старики, тряся белыми бородами, напротив князя сели, сам князь, поклон отвесив, начал речь вести. - Ой, вы люд русский, народов много северных у нас в данниках ходит, нашего бога почитают… - Погодь, князь, - заскрипел один из стариков, - давай, светлая голова, ближе к делу. - Не перебивай меня, ты хоть и глава в совете, да я один по старше тебя буду! Старики загудели и начали перешептываться. - Знаем мы, князь, чего ты просить хочешь, - продолжил тот же старик, - хочешь ты великим князем стать. Толпа загудела пуще прежнего, кто-то, махнув рукой, домой отправился, кто радостно улыбаться начал, а кто и возмутился. - Только не в нашей власти тебе право такое дать, - продолжал старик, - только весь народ русский может тебя в великие князья позвать, вот, поди и у них поспрашивай. - Я, уважаемые, на великого русского князя не претендую… - Всеслав склонил голову. - А чего же тогда? - Почти весь литовский народ под моей рукою. Вот великим князем Литовским и быть хочу. Старики зашептались, замялись, разговоры про меж себя вести начали, да тут кто-то из толпы громко выкрикнул: - Всеслав великий князь Литовский! Не успели старики крикнувшего заткнуть, как вся толпа заорала. Не звали себя литовцами русские люди Полоцка, и в княжестве имени язычников, хоть и крестившихся повсеместно, жить не хотели. Видать надоело им на площади стоять, да ответа вече ждать, вот и крикнули, что бы быстрее дело шло. Вече хоть и пыталось народ утихомирить, да ничего не вышло. Подписали они грамоту Всеславу, на великое княжение, да в негодовании по домам разошлись. На радостях, великий князь народу хлеб раздал, да Давиду грамоту отправил, мол, вот тебе сынок новый титул, будешь теперь светлым князем Самогитии, а в наследство тебе великокняжеский стол дарую. Давид сию весточку с радостию принял, да к отцу на замирение отправился. Пока ехал, отец Всеслав, то ли объевшись на пиру, то ли перепивши, захворал. Прокопий и так и так над ним молитвы читал, да бес толку. - Не хорошо мне в постели то помирать, Давид, - жаловался Всеслав сыну. – Ты уж увези меня на войну какую-нибудь. Завет отцовский Давид выполнил. Увез отца на границу к Латгаллам, дружину собрал, и войной на латов пошел. Латы войско под Земиголой собрали, там с русскими полками и встретились. Всеслав в бой рванул, и как братья отца не прикрывали, достали острые копья латов великого князя. Латгалов на голову разбили, со злости и от отчаяния, всех пленных порезали, а Всеслав, поблагодарив сыновей за службу, в тот же вечер Богу душу отдал. Весной 1082 братья Всеславовичи последний оплот латов на острове Эзель взяли, добычу поделили, Глеб получил Мемель и сделался светлым князем Полесья, Святослав Эзель взял, Рогвальд Летьголу, а Давида на щит подняли, да над собою великим князем признали. Вече половецкое власть нового князя подтвердило, но взамен прав для народа потребовало. Давид не сопротивлялся, подписал грамоту, да новую правду вместе с мужами Полоцка составил. |
